geosts (geosts) wrote,
geosts
geosts

Category:

Старый артист

Подъехав к церковной сторожке, я увидел отца Флавиана, стоящего у ворот в полном «снаряжении», то есть в дорожной потрёпанной рясе, с большим кейсом-дипломатом, называемым самим Флавианом — «чемоданий», на могучей шее батюшки, вместе с наперсным крестом, висела расшитая бисером бархатная сумочка с дароносицей.

— Отче, здравствуй и благослови!

— Благодать Господа… на водителе бронетехники Алексии… Христос посреди нас!

— И есть, и будет, отче! Осторожней, батюшка, голову не ударь, давай твой «чемоданий», узковата машинка-то для тебя!

— Как и положено боевой технике, Лёша! Я, когда, по благословению владыки, к солдатикам в Чечню ездил, один раз километров тридцать внутри танка прокатился! Так у тебя здесь просто танцзал, по сравнению с танком, меня по приезде из люка всем взводом вытаскивали, ох, и повеселились тогда служивые!

— Представляю себе. Куда едем, отче?

— В Крапивинки, Лёша, к умирающему вызвали, пособоровать и причастить.

— Крапивинки, Крапивинки… это где дачи артистические, что ли? Так туда же только от Тка трасса, значит на Тск?

— Нет, Лёша, туда от нас другая дорога есть, короткая, по просеке, по которой лесовозы ходят, мне её ещё давно Семён показал. Не «хай-вэй», конечно, но для твоего «БТРа» — почти асфальт. Давай налево и мимо пасеки, а дальше я «проштурманю».
Насчёт асфальта отец Флавиан, конечно, несколько преувеличил, но в целом, двенадцатикилометровый отрезок лесной дороги, точнее колеи, мы проползли на «понижайке» (так у нас — «реальных джиперов» — именуют пониженную скорость) почти без проблем. Разочка четыре с боем прорывались сквозь глинистые «окопы», но грязевая резина не подвела — прорвались. А уж выехав на щебёночный грейдер, остаток пути мы, можно сказать, просто «рассекали».

Крапивинки я знал, был там два раза. Один раз ещё в студенческие годы, на старших курсах ездили туда с приятелем на дачу к его родственнику, известному режиссёру. Второй paз с тем же приятелем на ту же дачу, но уже к сыну режиссёра, в разгар «перестройки». Сам режиссёр к тому времени уже жил на ПМЖ в Израиле, работал полотёром. А сын его, как говорится, «крутился по полной» — продавал всё, всем и отовсюду. Мы и ездили-то к нему тогда обмывать какой-то его крупный «гешефт». Обмыли… Прости, Господи!

Дачный посёлок с тех пор заметно изменился. Многие, некогда величавые резные строения, принадлежавшие разным «народным» и «заслуженным» артистам, поблекли, посерели, стушевались. И то тут, то там повыскакивали из садов нахрапистые «новорусские» еврокоттеджи, сплошь облепленные символами достатка — спутниковыми антеннами-«тарелками» и ящиками кондиционеров.

Нужный дом мы нашли достаточно быстро. Им оказался старый изысканный деревянный особняк, вероятно, конца 50х годов, посеревшие брёвна которого, словно благородная седина, лишь оттеняли изящество постройки в стиле «русский модерн». Калитку нам открыла скромного вида пожилая женщина в брюках и толстом свитере, вероятно, в молодости бывшая красивой, с грустными покрасневшими глазами.

— Здравствуйте, батюшка! Благословите! Простите, что я в брюках и без платка — здесь, на даче у Аристоклия Ивановича, ни юбки, ни платочка не оказалось. Проходите, пожалуйста! Будьте как у себя дома, Аристоклий Иванович задремал, я вам сейчас чайник поставлю, отдохните с дороги! Сегодня ведь не постный день? Вы сыр к чаю будете?

— Благодарю, не беспокойтесь. Вас как по имени — отчеству?

— Ах! Простите, батюшка! Я впопыхах не представилась, меня Анной Сергеевной зовут, я бывшая жена Аристоклия Ивановича, первая его жена… А вас, батюшка?

— Зовите — отец Флавиан, Анна Сергеевна! А это Алексей, мой старый друг и помощник.

— Очень приятно, Алексей! Присаживайтесь, пожалуйста.

Мы с Флавианом сели за большой круглый стол, стоящий на толстенных точёных «купеческих» ножках, покрытый старой плюшевой скатертью с густой, потускневшей от времени бахромой, на котором стояла большая хрустальная миска, окантованная по верхнему краю серебряной прочеканенной полоской, со свежими баранками, фигурная оловянная сахарница с щипчиками, полная настоящего колотого сахара, розетка с вишнёвым вареньем и высокая узкая ваза из тёмно-зелёного стекла с одинокой засушенной бордовой розой.

Анна Сергеевна ловко поставила перед нами изящные старинные чашки на блюдцах, возможно, даже кузнецовского фарфора, принесла на массивном подносе два, тоже старинных, гжельских чайника, поменьше — с заваркой и большой пузатый — с кипятком. Затем подала тонко нарезанный сыр на фаянсовой доске с орнаментом в виде готической надписи по периметру, душистый белый хлеб в изящной корзиночке, застеленной кружевной салфеткой, и, явно деревенское, густо-жёлтое сливочное масло в смешной маслёнке, изображающей спящего поросёнка.

От всей этой архаично-солидной обстановки, включая то, как быстро и деликатно ухаживала за нами Анна Сергеевна, веяло чем-то элитно-советским и даже дореволюционным, явно вымирающим, но уходящим без ропота, с достоинством истинного благородства. За столом было тепло, уютно и немного грустно.

— Анна Сергеевна! Не будет нескромностью спросить, сколько лет Аристоклию Ивановичу?

— Сейчас скажу, батюшка, дай Бог памяти… мы поженились в 1952м, мне тогда было девятнадцать, а ему — двадцать шесть лет, стало быть, сейчас ему должно быть…

— Семьдесят девять, — подсказал я.

— Да, да, точно, семьдесят девять, юбилей четыре года назад отмечали в ЦДРИ, даже президент поздравление прислал! Я, правда, официально приглашена не была, оно и понятно, но меня старая подруга, Валечка Пва, провела, я с галёрки всё наблюдала, торжество богатое было, спонсоры постарались. Аристоклий Иванович много состоятельных друзей имеет.

— А что со здоровьем у него, серьёзные проблемы?

— Не говорит он об этом. Плохо ему, это видно, сильно плохо, а в чём дело — не говорит. Третью неделю на даче живёт, и всё один. Позавчера меня из города вызвал по телефону поухаживать за ним. А сам всё больше лежит.

Я приехала, спрашиваю: где же Элеонора, нынешняя его супруга, где Маша, дочка от второго брака, Зина и Саша от третьего, или наш общий с ним сын Мишенька? Мишенька папу очень любит, он бы договорился со своим владыкой, тот отпустил бы его поухаживать за папой, я знаю, что владыка Вий человек культурный и понимающий.

Ах, простите, батюшка, вы же не знаете, что наш с Аристоклием Ивановичем сын в Ской епархии протодиаконом у владыки Вия служит уже много лет. Ему не раз священство предлагали, а он всё отказывается, прикрывается своим недостоинством, да и служение протодиаконское сильно любит. Голос у него, как у Аристоклия Ивановича, сильный, красивый, бархатистый. Владыка Вий его уважает и материально поддерживает, а то трудно было бы ему на диаконское содержание пятерых деток с неработающей больной матушкой поднимать.

А Аристоклий Иванович ответил, что Элеонора с их пятилетним сыночком в Америке, ей там какой-то особый косметологический курс проводят по омолаживанию. Мне-то кажется, что в тридцать два года рановато ещё омолаживаться, ну да сейчас всё по-другому, им — молодым — виднее. Да и остальные его дети — кто бизнесом очень занят, кто на сцене или снимается — в общем, все, как сейчас говорят, «при делах». Он их беспокоить не захотел. Ято вроде не «при делах», вот он меня и позвал.

Откуда-то издалека слабо звякнул колокольчик.

— Аристоклий Иванович проснулся, зовёт! — встрепенулась Анна Сергеевна. — Батюшка, я сейчас посмотрю его и скажу ему, что вы приехали!

Мы с Флавианом молча переглянулись. Вскоре Анна Сергеевна вернулась.

— Батюшка Флавиан, Алексей! Аристоклий Иванович вас обоих зовёт, пойдёмте к нему!

Пройдя через широкий коридор, увешанный фотографиями Аристоклия Ивановича в разные годы и в разных ролях, мы вошли в большую комнату, служившую, очевидно, гостиной и кабинетом. Тот же массивный, старинный, дворянско-купеческий с элементами элитно-советского стиль присутствовал во всём убранстве интерьера. На всех стенах были портреты хозяина — фотографические, написанные маслом и темперой, углём и акварелью.

Два бюста хозяина кабинета, один — бронзовый на широкой мраморной полке слегка тлеющего камина, другой — белого камня на круглой деревянной тумбе в углу, вдохновенно величественные, венчали собой экспозицию густо наполнявшей кабинет монументальной славы признанного гения сцены.
Сам Аристоклий Иванович полулежал на широком «сталинском» диване, обитом потертой кожей и тускло поблескивающем медными фигурными шляпками гвоздей. Несколько подушек поддерживали его массивное тело в удобном полулежачем положении, ноги прикрывал ворсистый клетчатый «шотландский» плед.

— Присаживайтесь, отец Флавиан, и вы, молодой человек, присаживайтесь — прозвучал знаменитый своей бархатной глубиной, слегка слабеющий голос. — Аннушка, присаживайся, милая, я хочу, чтобы вы все слышали мою речь.

Мы расселись по креслам: Флавиан — напротив изголовья больного, я — ближе к камину, Анна Сергеевна — на плюшевом креслице в углу у двери.

— Я, отец Флавиан, умирать собрался, у меня рак в последней стадии, быстротекущая форма.

Анна Сергеевна слабо вскрикнула в своём уголке и прикрыла лицо руками.

— Анна! Перестань! — ласково-повелительно произнёс старый артист, — когда-нибудь конец ко всем приходит! Не переживай ты так!

— Я, отец Флавиан, третий месяц о своём состоянии старым другом-хирургом извещён и уже в житейском плане к этому исходу приготовился. Завещание оформлено, инструкции адвокату даны. Осталось только душу в порядок привести, с Богом примириться, если только Его Милость ко мне, горькому грешнику, снизойдёт!

— Уже снизошла, — Флавиан перекрестился и погладил дароносицу на груди, — Господь вам, Аристоклий Иванович, Своего служителя прислал и Сам в Святых Дарах явился!

— Вижу, батюшка, и, поверьте, трепетно благоговею. Я тут в последнее время немножко книжки духовные почитал, — он указал кивком красивой седой головы на стоящий у изголовья дивана резной столик с дюжиной лежащих на нём книг, из которых я сразу узнал Евангелие, «Закон Божий» протоиерея Слободского, «Мою жизнь во Христе» отца Иоанна Кронштадского и «Лествицу» преподобного Иоанна Лествичника. Кажется, там лежало ещё житие преподобного Серафима Вырицкого и несколько других церковных изданий.

— Почитал и многое впервые для себя открыл и осознал. Главное, осознал. И ужаснулся. А потом умилился любви Божьей и на Его всепрощение проникся надеждой. Потому и позвал вас, отец Флавиан, и хочу пред вами принести покаяние за всю свою жизнь.

Я привстал, намереваясь выйти, но Аристоклий Иванович остановил меня.

— Останьтесь, молодой человек, и ты, Аннушка, останься. Я сначала хочу при вас покаяться, ведь была такая традиция, батюшка — публичного покаяния, кажется, в «Лествице» упоминается?

Флавиан кивком подтвердил.

— А уж я всю жизнь грешил на публике и на публике мне и каяться, наверное, так же положено.

Он умолк, собираясь с силами и переводя дыхание, видно, пытаясь сосредоточиться на чём-то важном.

— Главный мой грех, отец Флавиан, это не вино, не женщины, хоть и этим я нагрешил неисчислимо, главный мой грех в самой профессии моей фундаментом заложен — Тщеславие! Я, как Сатана, — славу возлюбил и возжелал её, славы безмерной, непрекращающейся, во всех её формах: в аплодисментах, наградах, афишах, статьях, портретах, в восхищённых женских взглядах… Вон какой «иконостас» на стенах красуется… Три шкафа книг, статей, альбомов да папок с газетными вырезками насобирал. Всё о себе любимом.

— Лёжа на этом, теперь уже — Смертном одре, я понял, что за всю свою жизнь никого, кроме себя, не любил, ни жён — прости меня, Аннушка, — ни детей, ни покойных родителей. Потому и оставлял их без сожаления и не ценил того, что мне в жизни самого ценного Господь давал — любовь близких. Вся моя способность любить лишь на самого себя расходовалась да на сценическое искусство, и то только потому, что оно мою жажду славы и самолюбования удовлетворяло. Как наркотик, всего меня порабощало. Творцом себя ощущал! Богом сцены! Ведь некоторые поклонники именно так в глаза и величали — богом, а я, червяк ничтожный, этим кощунством упивался…

Все мы — артисты, люди искусства, этой страстью больны, все «славоманы». Поверьте мне, умирающему старому лицедею. Я это хорошо знаю и перед лицом смерти кривить душой не буду.

Все высокие рассуждения о Храме Искусства и высоком служении ему — враньё! Храм-то — храм, да себе самому! И бог в этом «храме» — сам артист, и себе, только себе он восхищения и славы жаждет! Бедный и несчастный! Ибо настоящий Храм и Настоящий Бог, и настоящая Вечная Слава вовне остаются, недостижимые для переполненного страстью тщеславия актёрского сердца. Редко кто из нашего брата-артиста искренне к вере приходе _ единицы. И те — либо со сценой порывают бесповоротно, либо мучаются служением двум господам. Горе, а не жизнь! А уж какая война за кулисами ради этой славы, какие подлости, какие интриги, какая мерзость!

Господи! Ведь я ни одного своего ребёнка сам не воспитал, только зачинал да хвастался: я и в сорок — силён, и в пятьдесят шесть «родил», и в семьдесят четыре снова отец! Да всё от молодых, и каждая следующая жена моложе предыдущей! Посмешище старое, фигляр блудливый! Кто теперь моего последнего ребёнка вместо отца растить будет? Да и жёны-то! Студенточки-артисточки, будущие звёзды с моей фамилией! Одна Аня, небось, меня и любила-то искренне…

Господи! Я проклинаю эту сатанинскую страсть к славе и отрекаюсь от всей своей самоугодливой лицедейской жизни, от всего своего жестокого бессердечия, от своего безумного тщеславия, исковеркавшего мою собственную и всех моих близких людей жизни! Боже! Прими моё отречение и прости меня, если можешь! Анна! И ты меня прости, за всех вас, любивших меня, и за детей моих, прости, ради Христа!

Он умолк и в изнеможении опустился на подушки.

Флавиан сосредоточенно, закрыв глаза, молился. Анна Сергеевна неслышно плакала в углу.

— И ещё. Анна! За Мишеньку, сыночка нашего, отца Михаила, служителя Божьего, прости! Стыдно мне, ох как стыдно, но расскажу!

Год назад, через Интернет, меня дальний родственник разыскал, из Израиля. Так, «седьмая вода на киселе», моего отца двоюродного брата, по жене-еврейке, внук. Бывший ленинградец, интеллигент, ещё в восьмидесятые эмигрировавший, у него в Израиле своя фирмочка туристическая, путеводители по Израилю пишет. Попереписывались мы некоторое время через Интернет, он меня о семье расспрашивал, приезжать в Святую Землю приглашал, обещал максимально возможный сервис предоставить. Я ему про детей рассказал, про Сашкин бизнес, про Машины выставки, про Зинаидины съёмки и гастроли, похвастался…

А про Мишу нашего, Аня, про то, что он вообще существует — умолчал, постеснялся перед дальним родственником-иудеем своего родного первенца сына — христианского священнослужителя… Поговори с Мишей, Аня, пусть он простит меня за всё, и за то, что я бросил вас тогда, предал любовь вашу, и за это последнее моё предательство…

— Он, Тоша, тебя давно простил, любит тебя и о тебе молится. Я, когда у него в Ске на службе бывала, слышала сама, как он на ектений о здравии твоё имя — раба Божьего Аристоклия _ среди первых, прежде моего, возглашал. Чтит тебя, как отца, всегда по телефону — «Как здоровье папы?» — спрашивает, фотографию твою, где ты с ним, маленьким, на рыбалке с удочкой стоишь, в изголовье кровати своей повесил. Ты, Тоша, за Мишенькину любовь к тебе не беспокойся…
Аристоклий Иванович закрыл глаза своими красивыми, холёными руками, голова его часто вздрагивала.

— Анна Сергеевна, Алёша! — Флавиан грузно поднялся, — вы, я думаю, идите пока чаёвничать, нам с Аристоклием Ивановичем есть о чём наедине пошептаться. И он начал выкладывать из обширного «чемодания» епитрахиль с поручами и завёрнутые в чистое вышитое полотенце Крест с Евангелием.

Часа через три, после исповеди, соборования и причастия, я зашёл ещё раз в кабинет знаменитого артиста, проститься. Он лежал на своём диване светлый и умиротворённый, тихий какой-то, похожий на большого довольного ребёнка. Увидев меня, улыбнулся.

— Алёшенька, голубчик! Какой у вас друг замечательный — батюшка Флавиан! Берегите его! Он меня утешил, я теперь умру спокойно, с радостью!

Пообещайте поминать меня, хоть иногда. Возьмите вон ту иконочку, эмалевую, она старинная — «Алексий Божий человек», будете на неё глядеть и за меня помолитесь.

— Батюшка Флавиан! Как бы я хотел, чтоб вы меня и отпевали! Так ведь не отдадут вам моё тело-то, в столице с ним очередное театральное действо устроят… А ну и пусть! Пусть себе устраивают, вы меня в своей церкви тоже отпойте, заочно, моя душа там будет, где вы её провожать станете, а с телом, пусть что хотят, то и делают, прах — он и есть прах! Как в Евангелии: «пусть мёртвые погребают своих мертвецов»! Прощайте, батюшка, прощайте, Алексей! Аннушка, милая, подушку поправь чуть повыше…

Через пятнадцать дней тело Народного артиста СССР, Героя Социалистичекого Труда, Заслуженного деятеля искусств и пр., и пр., после гражданской панихиды в Мом театре и торжественного заупокойного богослужения в Елоховском кафедральном соборе было погребено в присутствии многочисленной культурной общественности столицы на Новодевичьем кладбище.

Анны Сергеевны там не было. Она молилась с нами, в нашей Покровской церкви, на заочном отпевании, совершаемом тихо и благоговейно отцом Флавианом в сослужении приехавшего из Ска протодиакона Михаила, статной осанкой и глубоким бархатистым баритоном удивительно напоминавшего новопреставленного раба Божия Аристоклия.
Отрывок из Флавиан. Жизнь продолжается. Часть II - прот. Александр Торик
   

Tags: рассказ, рассказ священника
Subscribe

Posts from This Journal “рассказ” Tag

  • Разговор в больничной палате

    – Ир, у тебя первый? – Нет. – А старшему сколько? – Да у меня девять… – О! Классная разница! Мы тут с…

  • Бог есть

    Некоторое время вместе с батюшкой Порфирием в монастыре жил один профессор богословия. Он был намного моложе отца Порфирия и был его духовным…

  • Рассказ священника

    Ирина Ни до, ни после того раза я никогда не ездил так отчаянно. Нет, я почти не создавал риска для других водителей, которых до самой Москвы…

  • Неумирающая бабця

    Как-то приходит ко мне одна семейная пара односельчан, храм не посещающих, уже в летах. – Слушаю вас, с чем пожаловали? – Батюшка,…

  • Последняя ночь...

    Я учу студентов писать. Могу научить любого, было бы желание. Но попалась мне Михаль, чему я мог научить ее? После первого года обучения фильм…

  • Из жития преподобного...

    Один молодой мужчина совершенно спился, все таскал из дома. Жена не выдержала такой жизни и ушла с ребенком. Друг его узнал, что в Вырице живет…

promo geosts october 3, 2018 11:53 24
Buy for 50 tokens
«Невежество поощряется, дабы народ не мог узнать, где причина его страданий» (Франсиско Гойя) Итак, во времена древние, тысячу с лишним лет назад жил один парень. Его национальность значения не имеет, как и происхождение. Задумал тот молодой парень стать атеистом. А ходили в…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments